Неточные совпадения
Здоровый, свежий, как девка, детина, третий от руля,
запевал звонко один, вырабатывая чистым голосом; пятеро подхватывало, шестеро выносило — и разливалась беспредельная, как Русь,
песня; и, заслонивши ухо рукой, как бы терялись сами певцы в ее беспредельности.
Защитив глаза ладонью от лучей солнца, она пристально всматривалась в даль, то смеялась и рассуждала сама с собой, то
запевала снова
песню.
— «Кто ж тебя выучил эту
песню?» — «Никто не выучил; вздумается —
запою; кому услыхать, тот услышит; а кому не должно слышать, тот не поймет».
К дьячку с семинаристами
Пристали: «Пой „Веселую“!»
Запели молодцы.
(Ту
песню — не народную —
Впервые спел сын Трифона,
Григорий, вахлакам,
И с «Положенья» царского,
С народа крепи снявшего,
Она по пьяным праздникам
Как плясовая пелася
Попами и дворовыми, —
Вахлак ее не пел,
А, слушая, притопывал,
Присвистывал; «Веселою»
Не в шутку называл...
Маша выпорхнула в другую комнату, принесла гитару, сбросила шаль с плеч долой, проворно села, подняла голову и
запела цыганскую
песню.
запел баритон, но хлопнула дверь гостиницы и обрубила
песню.
— Да вот как: Петр Андреич сочинил недавно
песню и сегодня
запел ее при мне, а я затянул мою любимую...
Караульщик кончил свою работу, встряхнул свою рухлядь, полюбовался заплатою, приколол к рукаву иголку, сел на пушку верхом и
запел во все горло меланхолическую старую
песню...
Потом спросили их о месте на берегу. «Из Едо… — начал, кряхтя и улыбаясь, Кичибе, — не получено…» И
запел свою
песню.
В ответ на это японцы
запели свою
песню, то есть что надо послать в Едо, в верховный совет, тот доложит сиогуну, сиогун микадо, и поэтому ответа скоро получить — унмоглик! невозможно.
Они гурьбой толпились около него, когда он в воскресенье с гитарой сидел у ворот и ласково, но всегда с насмешкой, балагурил с ними. И только тогда бросались от него врозь, когда он
запевал чересчур нецензурную
песню или вдруг принимался за неудобную для их стыдливости мимику.
Верочка села к фортепьяно и
запела «Тройку» — тогда эта
песня была только что положена на музыку, — по мнению, питаемому Марьей Алексевною за дверью, эта
песня очень хороша: девушка засмотрелась на офицера, — Верка-то, когда захочет, ведь умная, шельма! — Скоро Верочка остановилась: и это все так...
Я не выносил этой
песни и, когда дядя
запевал о нищих, буйно плакал в невыносимой тоске.
Он громко
запел ту же
песню и весь спирт вылил в огонь. На мгновение в костре вспыхнуло синее пламя. После этого Дерсу стал бросать в костер листья табака, сухую рыбу, мясо, соль, чумизу, рис, муку, кусок синей дабы, новые китайские улы, коробок спичек и, наконец, пустую бутылку. Дерсу перестал петь. Он сел на землю, опустил голову на грудь и глубоко о чем-то задумался.
Антонида Ивановна взяла несколько аккордов и
запела небольшим, но очень чистым контральто проголосную русскую
песню...
Даже если бы мне случилось услышать, кроме звона цепей и крика надзирателей, еще разудалую
песню, то я почел бы это за дурной знак, так как добрый и милосердный человек около тюрьмы не
запоет.
Однажды вечером на девичнике, когда девушки
запели старинную
песню...
На берегу
запели, — странно
запели. Сначала раздался контральто, — он пропел две-три ноты, и раздался другой голос, начавший
песню сначала, а первый всё лился впереди его… — третий, четвертый, пятый вступили в
песню в том же порядке. И вдруг ту же
песню, опять-таки сначала,
запел хор мужских голосов.
«Бесстрастие телесное имети, ступание кротко, глас умерен, слово благочинно, пищу и питие немятежно»; а она у вас намедни за обедом кричит, шумит, даже, прости Господи, мирску
песню запела…
Только что кончили эту псáльму, по знаку Николая Александрыча все вскочили с мест и бросились на средину сионской горницы под изображение святого духа. Прибежал туда и блаженный Софронушка. Подняв руки кверху и взирая на святое изображение, жалобным, заунывным напевом Божьи люди
запели главную свою
песню, что зовется ими «молитвой Господней».
Тогда хлысты
запели громогласно «Царю Небесный», канон Пятидесятницы, а затем «Дай к нам, Господи, дай к нам Иисуса Христа», —
песня, без которой ни одно хлыстовское сборище не обходится, где б оно ни совершалось, в Петербурге ли, как бывало при Катерине Филипповне, в московских ли монастырях, когда они были рассадниками хлыстовщины, у старой ли богомолки в избе сельского келейного ряда, или в барском дому какого-нибудь помещика.
Минул час обеда, и загремела музыка, по трактирам
запели хоры московских песенников родные
песни; бешено заголосили и завизжали цыгане, на разные лады повели заморские
песни шведки, тирольки и разодетые в пух и прах арфистки, щедро рассыпая заманчивые улыбки каждому «гостю», особенно восточным человекам.
— Увидите и не узнаете прежнюю Фленушку, — говорила Таисея. — Ровно восемь месяцев, как она уж в инокинях. Все под руку подобрала, никто в обители без позволения ее шагу сделать не может. Строга была Манефа, а эта еще строже; как сам знаешь, первая была проказница и заводчица всех проказ, а теперь совсем другая стала; теперь вздумай-ка белица мирскую
песню запеть, то́тчас ее под начал, да еще, пожалуй, в чулан. Все у нее ходят, как линь по дну. Ты когда идти к ней сбираешься?
Несется косная по тихому лону широкой реки, вода что зеркало, только и струится за рулем, только и пенится что веслами. Стих городской и ярманочный шум, настала тишь, в свежем прохладном воздухе не колыхнет. Петр Степаныч передал руль кормщику и перешел к носу лодки. Шепнул что-то песенникам, и тотчас залился переливчатыми, как бы дрожащими звуками кларнет, к нему пристал высокий тенор
запевалы, песенники подхватили, и над широкой рекой раздалась громкая
песня...
На травке-муравке рвите цветочки,
Пошли в хоровод!
Пошли в хоровод!
В хороводе веселитесь,
По забавушкам пуститесь,
Песни запевайте,
Подружек сбирайте!
Пошли в хоровод!
Пошли в хоровод!
Запоемте, девки,
песню нову,
Нашу радость хороводу!
В хоровод, в хоровод!
Пошли в хоровод!
— Одна пустая намолвка, — с важностью, пожимаясь, молвил Орошин. — Вот нашей
песни запевало, — прибавил он, указывая пальцем на Марка Данилыча. — Шутка сказать!.. Восемь баржей!..
Вот середь круга выходит девица. Рдеют пышные ланиты, высокой волной поднимается грудь, застенчиво поникли темные очи, робеет чернобровая красавица, первая по Миршени невеста Марфуша, богатого скупщика Семена Парамонова дочь. Тихо двинулся хоровод, громкую
песню запел он, и пошла Марфуша павой ходить, сама беленьким платочком помахивает. А молодцы и девицы дружно поют...
И вдруг смолк. Быстро размахнув полотенцем, висевшим до того у него на плече, и потрясая пальмовой веткой, он, как спущенный волчок, завертелся на пятке правой ноги. Все, кто стоял в кругах, и мужчины, и женщины с кликами: «Поднимайте знамена!» — также стали кружиться, неистово размахивая пальмами и полотенцами. Те, что сидели на стульях, разостлали платки на коленях и скорым плясовым напевом
запели новую
песню, притопывая в лад левой ногой и похлопывая правой рукой по коленям. Поют...
Хоть и знали люди Божьи, что Софронушка завел известную детскую
песню, но все-таки слушали его с напряженным вниманием… Хоть и знали, что «из
песни слова не выкинешь», но слова: «нашли пророки книгу» возбудили в них любопытство. «А что, ежели вместо зюзюки он другое
запоет и возвестит какое-нибудь откровение свыше?»
Как на каменну стену надеялись они на Василья Фадеева и больше не боялись ни водяного, ни кутузки, ни отправки домой по этапу; веселый час накатил, стали ребята забавляться: боролись, на палках тянулись, дрались на кулачки, а под конец громкую
песню запели...
Другую
песню запоют!» То особенно досадно было соседям, что Луповицкие при таком состоянии отшельниками живут — ни псарни, ни отъезжих полей, ни картежной игры, ни безумной гульбы, ни попоек.
— То-то и есть, оттого вы так и говорите. А вот как огреют вас разика три, четыре, так не бойсь другую
песню запоете.
Только что кончилось пение «молитвы Господней», женщины составили круг, а вне его составился другой из мужчин. Новую
песню запели.
И с покорным видом, с умильным взором на Спасителя с апостолами во время бури на Галилейском море, знаменитой кисти известного художника Боровиковского,
запел Николай Александрыч вполголоса заунывную
песню. Другие вполголоса припевали ему, а у него щеки так и орошались слезами.
Собрáлись дéвицы, подошли к ним молодцы, но стали особым кружком. В хороводе
песню за
песней поют, но игра идет вяло, невесело. Молодица, что созывную
песню запевала, становится середь хоровода и начинает...
Как нам, девушки, хоровод сбирать,
Как нам, красные, новы
песни запевать?
И снова
запела. Громче и громче раздавалась по перелеску ее печальная
песня...
— Будет так будет, а не будет, так что-нибудь да будет, — отрезала Фленушка и громко
запела удалую
песню...
Допели канон. Дрогнул голос Марьюшки, как завела она
запев прощальной
песни: «Приидите, последнее дадим целование…» Первым прощаться подошел Патап Максимыч. Истово сотворил он три поклона перед иконами, тихо подошел ко гробу, трижды перекрестил покойницу, припал устами к холодному челу ее, отступил и поклонился дочери в землю… Но как встал да взглянул на мертвое лицо ее, затрясся весь и в порыве отчаянья вскрикнул...
— Король-девка! — вскликнула Дарья Никитишна. — Только знаешь, что скажу я тебе нá это, Дунюшка? Живучи с такою женой, муж-то не вытерпел бы, не гудок, а плеть в руки взял бы —
запела б
песню другим голосом, как раз-другой обошел бы он тебя дубовым корешком.
Им подхватили «подголоски», и звучной, плавной волной полилась расстанная
песня возвращавшейся с «грибовной гулянки» молодежи [Русская
песня начинается
запевалой, самым голосистым песенником изо всех.
Запел Артемий одну из разинских
песен, их так много сохраняется в Поволжье...
Запевало — обыкновенно высокий тенор; к нему пристают два «голоса»: один тенор, другой бас, первый «заливается», другой «выносит», то есть заканчивает каждый стих
песни в одиночку.
Дымов подпер щеку рукой и тихо
запел какую-то жалостную
песню. Константин сонно улыбнулся и подтянул ему тонким голоском. Попели они с полминуты и затихли… Емельян встрепенулся, задвигал локтями и зашевелил пальцами.
В этот день он явился в класс с видом особенно величавым и надменным. С небрежностью, сквозь которую, однако, просвечивало самодовольство, он рассказал, что он с новым учителем уже «приятели». Знакомство произошло при особенных обстоятельствах. Вчера, лунным вечером, Доманевич возвращался от знакомых. На углу Тополевой улицы и шоссе он увидел какого-то господина, который сидел на штабеле бревен, покачивался из стороны в сторону, обменивался шутками с удивленными прохожими и
запевал малорусские
песни.
Захотелось ей осмотреть весь дворец, и пошла она осматривать все его палаты высокие, и ходила она немало времени, на все диковинки любуючись; одна палата была краше другой, и все краше того, как рассказывал честной купец, государь ее батюшка родимый; взяла она из кувшина золоченого любимый цветочик аленькой, сошла она в зеленые сады, и
запели ей птицы свои
песни райские, а деревья, кусты и цветы замахали своими верхушками и ровно перед ней преклонилися; выше забили фонтаны воды и громче зашумели ключи родниковые; и нашла она то место высокое, пригорок муравчатый, на котором сорвал честной купец цветочик аленькой, краше которого нет на белом свете.
— Что там спорить, — воскликнул Белоярцев: — дело всем известное, коли про то уж
песня поется; из
песни слова не выкинешь, — и, дернув рукою по струнам гитары, Белоярцев
запел в голос «Ивушки...
Саренко, нашедши точно такой же клад в своем кармане, решил, что это ему сунул ревизор и что, значит, веет другой ветер и приходит пора
запевать другие
песни.
Еще более взгрустнется провинциалу, как он войдет в один из этих домов, с письмом издалека. Он думает, вот отворятся ему широкие объятия, не будут знать, как принять его, где посадить, как угостить; станут искусно выведывать, какое его любимое блюдо, как ему станет совестно от этих ласк, как он, под конец, бросит все церемонии, расцелует хозяина и хозяйку, станет говорить им ты, как будто двадцать лет знакомы, все подопьют наливочки, может быть,
запоют хором
песню…
Молодой человек с явным восторгом сел за фортепиано и сейчас же
запел сочиненную около того времени песенку: «Долго нас помещики душили!» [«Долго нас помещики душили!» —
песня на слова, приписываемые поэту В.С.Курочкину (1831—1875).